ya_kasatochka

Там, за чисто вымытым стеклом, не дождь. Не зеркальный асфальт и не маленькие смешные шишки на пожухлой от влаги лиственнице. Там настроение. Настроение ипохондриков, поэтов позапрошлого века и людей, обожающих читать хорошие книги. И моё тоже. Я люблю быть под настроением. Быть под настроением почти то же самое, что и быть под хмельком.  Кажется, что я становлюсь немного не я, а это приятно томит душу, по телу бегают мурашки, тянет с кем-нибудь неуместно пооткровенничать и жизнь представляется чрезвычайно милой. Как образ создают детали, так и настроение создают мелочи: тишина, выключенный свет, надкусанное яблоко, металлические ножки у табуреток, кисти и краски в пакете за дверью, шелест переворачиваемых страниц вкусно пахнущей книги, фразы из литературных произведений.  Моя самая-самая любимая фраза из Борхеса: «Мне нравятся географические карты, шрифт восемнадцатого века, этимологии, песочные часы, вкус кофе и проза Стивенсона». Она тоже про настроение...
Жалею, что сегодня не поймаю того, заоконного, настроения. Не открою зонт, не пройду по луже, не посетую на дождь, льющий целый день.   

- А Вы пойдете на выборы? – огорошила меня воспитательница вопросом, когда я, с трудом затащив коляску по ступенькам на детсадовскую площадку, собиралась спросить у нее, кашлял ли мой сын сегодня, сморкался ли, рассказал стихотворение или нет, и в чем он спал днем.
Все эти вопросы мгновенно выскочили из головы, и я уставилась на нее стеклянным взором.
- А Дашина мама пойдет? – тем временем продолжала она о моей подруге, дочка которой ходит в ту же группу.
- Муэээ… - неумно ответила я, хитрым кивком головы по синусоиде соглашаясь и отрицая одновременно.
Прикинув, что пускаться в разъяснения моей гражданской позиции, согласно которой я не хожу на выборы принципиально, сейчас не место и не время, я ограничилась этим невразумительным ответом и уже с интересом продолжала смотреть на воспитательницу.
Как выяснилось, работникам детского сада было наказано провести разъяснительную беседу с родителями (хорошо, что не с детьми) о пользе выборов для здоровья нации и, более того, раздать номера своих мобильных телефонов, чтобы просветленные мамы и папы смогли бы отчитаться в день голосования в том, что выполнили свой гражданский долг.
Отбарабанив заученную речь, воспитательница уже от себя добавила, что не сумасшедшая, чтобы давать свой номер каждому родителю, и с готовностью ответила на все мои вопросы, которые после такого сообщения вспоминались с большим трудом.
Ну вот, а я не верила. Думала, что в рассказах об агитации палку перегибают. Зря не верила.

В определенном смысле мне повезло, так как отец моего сына не увлекается спортом. Он вряд ли отличит КХЛ от НХЛ, не пойдет играть в футбол с друзьями вместо субботней семейной прогулки, не прогонит меня от телевизора, чтобы посмотреть бокс, и не заорет неожиданно в ночи «Го-о-о-л», когда все приличные люди уже спят. Эта нелюбовь у него была с детства, но родители однажды неразумно решили, что мальчику всё-таки надо заняться спортом (ибо мальчикам оно положено)  и записали его в секцию легкой атлетики. Бессмысленное метание различных предметов, не дающий никакого духовного развития бег по кругу и просто опасные для жизни и здоровья упражнения на брусьях нагоняли тоску и уныние на  неорганичного в этих условиях мальчика Сашу. Он тяготился огромным дурно пахнущим манежем и ходил туда как на каторгу. Единственным его утешением и радостью были походы с мамой в кафе после каждого занятия. Там он, смакуя цыпленка табака и сырные гренки, оттаивал и думал, что, в общем-то, прыгать через козла – не такое уж дурное занятие. Через месяц недоумевающий тренер, который впервые видел, чтобы от занятий физкультурой так стремительно поправлялись, сообщил маме мальчика Саши о его, Сашиной, бесперспективности как легкоатлета. Так со спортом было покончено.
Но спокойно все равно не жилось. И было решено отдать мальчика Сашу учиться играть на гитаре.  Здесь ситуация сложилась немного иная. Он с удовольствием терзал струны, приводя в ужас родителей, и ощущал себя прекрасно в своей родной стихии творческой свободы. Однако, где-то через месяц юная и стеснительная преподавательница гитары, чуть краснея и смущаясь, тихим, но твердым голосом поставила ультиматум маме мальчика Саши: или он, или она. Так было покончено и с музыкой.
С тех пор мальчик Саша не посещал никаких кружков и секций.
К чему я это вспомнила? В выходные мой сын ходил на первое занятие по айкидо. Ему понравилось. Надеюсь, в любви к спорту он не пойдет  по стопам отца. Ведь дети должны быть лучше своих родителей.

Поймала себя на мысли о том, что никогда не была по-настоящему одинока. Не в глубинном смысле, когда кажется, что никто  в мире не может понять тонкости твоей натуры и разделить полет по этой жизни. Такое одиночество переживал, пожалуй, каждый в пубертатном возрасте, не признавая тогда даже самого себя за достойного сотоварища. Я имею в виду обычное, бытовое одиночество. Чистая квартира и вымытая посуда (заняться-то больше нечем), вечерняя чашка чая в звонкой тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и звуком работающего холодильника, робкие реплики, обращенные к самому себе. И чтобы так не только сегодня и, возможно, завтра, а и через неделю, две, три. Всегда. И хотя с надеждой, что когда-то все изменится, но с надеждой зыбкой, призрачной, с каждым днем все менее реальной.
Конечно, такое одиночество свойственно людям, которые значительно старше меня. В моем возрасте его только нарабатывают (или, скорее, нарабатывают то, что потом помогает этого состояния избежать). Но я не видела даже тени одиночества, не чувствовала даже его запаха. Оно меня не пугает. Более того, сейчас я испытываю в нем потребность.
Роман Владимира Маканина «Один и одна». Читая, я всегда рисую в воображении картинки. Цветную абстракцию, лица конкретных героев, иногда законченные образы. Бывает по-разному. «Один и одна» серо-коричневого цвета. Лиц почему-то всегда сидящих главных героев я не вижу, только плечи и грудь. Меня охватывает тоска и безысходность. Сюжет романа крутится, крутится вокруг одного и того же, но по разным траекториям. То отбежит подальше, то вернется обратно, но не выходит за определенные границы. Года в три сын любил рисовать мне на альбомном листе такие лабиринты, произвольно проводя и запутывая линии. Только он малевал зелеными, желтыми, голубыми карандашами, а Маканин  чертит черным. Чертит о тоскливом и безнадежном одиночестве двух немолодых людей. Одиночестве абсолютном: глубинном и бытовом.
И почему в висках немного ноет, когда читаю эту книгу? Сейчас меня не пугает одиночество, но на мысли-то я себя поймала…   

Деньги притягиваются к деньгам. Точно так же если много спишь, ешь и ленишься, то спать, есть и лениться неизбежно хочется еще больше. И с утра можно встать с кровати, а можно и не вставать. Потянуться, перевернуться на другой бок и зарыться в одеяло. Можно обильно позавтракать, потом что-то еще перехватить, кинуть в карман перед выходом на улицу, и на улице тоже перекусить. А потом пообедать перед дневным сном и, конечно, после него тоже. И почему-то делать ничего не хочется. Да ничего и не успеваешь, ведь постоянно только ешь и спишь. Некогда!  А тут еще и осень наступила. Осень теплая, красивая. Но все ж таки осень. И всё вместе – и осень, и лень – способствует апатии. Благостной, приятной апатии. В ней вязнешь, с трудом передвигаешься, с усилием раздвигаешь ее руками. И наслаждаешься.

Если в реку капнуть немного чернил, то капля вмиг разойдется, растворится, разбежится. Исчезнет. Но бегущая, причесывающая водоросли, перекатывающаяся по камням вода всё равно будет нести в себе чернильные молекулы, микроскопические частички информации об инородной капле, когда-то попавшей, но моментально исчезнувшей в речном потоке. Точно так же с нашей памятью. Из нее ничто не стирается, не пропадает. Лишь оседает пылью в дальних уголках или теряется в общем бурлящем потоке, но хранится. Хранится, и при желании всё можно оттуда извлечь. Или не всё.
Это красивое сравнение не мое. Давным-давно я его где-то вычитала и запомнила. Не дословно, конечно, но по смыслу точно. Почему-то я очень часто возвращаюсь к нему. И каждый раз меня мучает вопрос. Отчего же в памяти легко и просто всплывают молекулы всякой ерунды?  Например, по первым кадрам каждой серии «Секретных материалов» я непринужденно вспоминаю всю серию целиком, хотя смотрела ее сто лет назад. Я могу вспомнить, во что была одета первого сентября за все пять институтских лет. Могу вспомнить, на какой странице в книге написано понравившееся мне высказывание и какую-нибудь дурацкую песенку. 
 А вот теорему Гаусса-Остроградского вспомнить никак не могу. И поэму Есенина «Черный человек» тоже. Хотя они хранятся в моей памяти наравне с сериями «Секретных материалов».  И еще не могу вспомнить, куда же я сунула куртку сына, в которой сегодня его надо было вести в сад.
Обидно.

На свадьбах обычно бывает весело. Шумно и радостно. И все желают молодоженам счастливой семейной жизни. И главное - долгой. Но наверняка никто в этот момент по-настоящему и не задумывается над тем, что же будет с молодыми через год, два, да через все десять лет. Зачем задумываться, ведь они такие счастливые и так влюблено смотрят друг на друга. Кажется, что так будет всегда.
Но через какое-то время взгляды перестают быть влюбленными. Потом начинают раздражать следы зубной пасты на зеркале в ванной и сладкий кружок от чашки на компьютерном столе, неубранная одежда и невыглаженные  рубашки. Потом начинаются споры о том, на какой фильм предпочтительнее пойти в кино, и самым лучшим вариантом оказывается вариант пойти раздельно: он с друзьями, она с подругами. А потом оказывается, что он не может гвоздь забить, а она не может отличить лангет от эскалопа. Но всё это не важно. Не важны даже ссоры с разбитыми тарелками и мелькающим то и дело словом «развод». Не важны дни, когда и «спокойной ночи» не хочется говорить друг другу. Не важны возвращения домой на утро следующего дня, не важны любовники и любовницы.  Всё это не важно, если она  берет его за руку, и ей становится так легко и спокойно, будто она разом махнула бутыль «Новопассита».  Если они хором произносят одну и ту же фразу в ответ на чью-то реплику, и погружаются в приятные воспоминания при словах «А помнишь, мы были…».  Если по паре его несвязных слов она понимает, о чем идет речь и улыбается, а он понимает по ее улыбке, что она поняла, и тоже улыбается. Если они могут долго разговаривать, почти до утра, и смеются над одними и теми же вещами.  И, наконец, если каждый из них глубоко в душе понимает, что лучше ему ни с кем не будет.
Черт его знает, может, это и есть любовь.

Бывают дни неудачные. Это когда с утра не услышала будильник. И когда, накладывая ложечкой сахар в чашку с кофе, чуть-чуть не рассчитала, промазала мимо и рассыпала всё по столу. И когда с утра неожиданно перегорел свет в туалете, а автобус ушел перед самым носом. И, главное, всё это в один день.
Бывают дни плохие. Это когда кто-нибудь из близких заболел. Когда в метро вытащили из сумки кошелек с деньгами или когда разбилась машина.
А бывают дни, когда все здоровы и ложкой попадаешь точно в чашку, но накопившаяся усталость настолько переполняет, что единственное желание – это подойти к окну и заорать дурниной в низкое небо. В такие моменты дети кажутся совершенно неуправляемыми, окружение - непонимающими эгоистами, а государство – сборищем коррумпированных чиновников, прожирающих мои кровные. И любая мелочь вызывает бурю эмоций и море слез. Тогда я делаю несколько глубоких вдохов и повторяю как мантру: «Тебе никто ничего не должен» и «Ты просто себя жалеешь». И как бы жалость к себе ни была сладка, занятие это совершенно непродуктивно. От него только нос становится красным, опухают глаза, и начинает болеть голова. Поэтому, поддавшись ему на минуту, я собираюсь и повторяю свою третью мантру «Это всё пройдет».

Дочь сегодня пыталась добыть нам немного счастья. Кокнула чашку и рюмку. Чашку прямо с утра, рюмку ближе к полднику. Так получилось, что чашки, рюмки, да и прочая посуда у нас не случайные: подаренные или купленные по какому-нибудь знаменательному поводу. Поэтому  почти все с историей. Поэтому их жалко. Поднимаешь бокал и…
- А помнишь, это ж Ивановы нам на новоселье подарили. У нас тогда в квартире советская стенка «Ольховка» еще стояла да телевизор «Рубин», по которому кулаком надо было ударить, чтоб он заработал…
- Точно, мы ж еще на то новоселье засиделись, ребята на автобус не успели, а спать негде было их положить, так и проболтали за столом до семи утра. Когда вся еда закончилась, просто хлеб жевали…
Это с одной стороны. А с другой стороны и не жалко вовсе. За много лет надоели одни и те же тарелки, рюмки да бокалы. Стойкие были ребята, но не вечные. Первыми нас стали покидать бокалы для шампанского.  Что ж сделаешь, шампанское будоражит, а бокалы высоки и неустойчивы. Дальше – стаканы для прохладительных напитков. Тут уж дети постарались. Тонким перезвоном и общими усилиями между делом распадались на мелкие осколки и тарелки. Дольше всего держались пивные и коньячные бокалы. С пивом понятно, его вкуснее из бутылки пить, чем из стакана. А в чем секрет коньячных, я не знаю. Их, по-моему, у нас до сих пор шесть штук сохранилось.
Теперь мы в гости больше двух людей одновременно не приглашаем: посуды не хватает. И то горячее едим из десертных тарелок, сок пьем из пивных кружек, а сахар накладываем… чайной ложкой. Да, с ложками у нас всё в порядке.
Пожалуй, пора большой праздник устраивать и обязательно звать в гости кого-нибудь некреативного, чтоб он подарил совершенно банальный, но жизненно нам необходимый подарок – набор рюмок.

С юных лет я не отличалась прилежностью и усидчивостью в изобразительном искусстве. Мои акварельные краски всегда были перемешаны и практически неразличимы по цвету, гуашь - суха, а карандаши - тупы.  В начальных классах я с завистью смотрела на аккуратно сделанную аппликацию соседки по парте, в недоумении переводила взгляд на собственную косую и заляпанную клеем, мстительно думала: «Ну и дура! Зато у меня портфель с Белоснежкой», засовывала непросохший листок в альбом и утешала себя тем, что просто неспособная я. В декоративно-прикладной области была та же петрушка. Мне страсть как хотелось что-то делать: вязать, шить игрушки, плести кашпо. Родив идею, я желала тут же ее реализовать, желательно в течение часа. Если процесс затягивался на более продолжительное время, то мне становилось скучно, так как на очереди стояла  уже новая, более интересная идея. Поэтому почти всё, что я сделала в детстве, было из рук вон плохо: рисунки с размытыми контурами предметов, так как мне было лень ждать, пока высохнет краска; сшитый из простыни, так как мне не хотелось терять время на поиски более подходящего материала, цыпленок с глазами на разном уровне, которого я подарила маме на день рождения;  шарф с вытянутыми петлями ультракороткой длины, так как я должна была поскорее связать к нему шапочку. 
Постепенно я всё-таки освоила некоторые виды рукоделия. И хотя до сих пор предпочитаю всё делать «на глаз», некоторые вещи получаются у меня довольно-таки сносно. Оставалась одна область искусства, которая меня манила, но в которую я боялась даже сунуться, так как с детства сложился стереотип, что неспособная я. Это рисунок. Это акварель. И как-то раз мне подумалось: «Да, ты не можешь нарисовать даже домик и ровный круг. Но если всё-таки попробовать?» Я пошла и купила простые карандаши и альбом. 
Я учусь рисовать. Сейчас я рисую то, о чем раньше даже подумать не могла, что когда-либо решусь это изобразить. До акварельной мечты пока далеко, но главное поверить, что можешь, и начать. И это моя маленькая победа.