?

Log in

No account? Create an account

Я говорю своим детям: "Даже если вы совершите самое страшное преступление, такое, за которое вас не простят ни друзья, ни общество, ни жены и мужья, вы сможете прийти домой. Дом - место, где живу я. Там всегда вам откроют, накормят и примут."
Еще я говорю им: "Рассматривайте. Любуйтесь. Старайтесь увидеть прекрасное в осеннем листке и в глубине небесного индиго. Если вы научитесь радоваться этому, вы сможете быть счастливыми."
А еще я им хочу сказать: "Никому и никогда не верьте!!!" Но не говорю.

Слабодушие, как и физическая хилость, не является виной человека. Это данность, врожденная или приобретенная.
Слабость мышц и нестройность тела легко распознаются и при желании устраняются доступными способами, благо идеалы известны. А вот с душой, то есть способностью воспринимать окружающую действительность и определенным образом на нее реагировать, дело сложнее. И если предмет, не наделенный физическими свойствами, можно классифицировать и описывать, то создать его идеальную модель - затруднительно. Поэтому, из-за отсутствия вектора приложения усилий, слабодушие неочевидно и, имея множество проявлений, часто мимикрирует под индивидуальные особенности человека, им страдающего, или под его принципы, или под его, в частном случае, усталость.
Слабой душе, как и слабому телу, нужна тренировка. Можно начать с малого. Если страшно в темноте, надо выключить свет в квартире, если на высоте - выйти на балкон. Взять ответственность на себя хотя бы за свою жизнь и за жизнь своих детей.
Тренировка не возможна без преодоления, насилия и, главное, мотивации. Важно сказать себе, что это не "мой маленький женский каприз", а - моя слабость, что это не "меня никто не понимает", а я слишком слаба, чтобы объяснить, что это не "мой принцип - не подавать милостыню", а мой внутренний мир слишком ограничен, чтобы впустить туда еще и этого человека.
Сейчас великодушие не считается абсолютно положительным качеством, но мне оно, обладающее высокой пропускной способностью, где проходящая единица - положительный отклик на окружающую действительность, представляется антитезой слабодушию.
"Что это такое?" - недоуменно подумала я, закрыла книгу и еще раз внимательно ее разглядела. На голубом фоне обложки по-прежнему красовалась ярко-малиновая надпись "Д. Д. Сэлинджер. Над пропастью во ржи. Классики XX века." Я пожала плечами, придвинула тарелку с супом поближе (я всегда читаю за едой) и вновь открыла книгу, искренне полагая, что мою маму надурили и продали какую-то фигню вместо обещанного обложкой романа. До этого обеда классика в литературе у меня ассоциировалась исключительно с огромными томами Толстого, горой Машук и низенькой учительницей русского языка, которая вечно носила носовой платок в рукаве и не признавала Брюсова. И эта самая классика никак не вязалась в моем сознании с панибратским отношением к читателю, выражением "дурацкое детство" и красочным описанием нечищенной бритвы подростка.
Это было мое первое знакомство с Сэлинджером, которого я потом нежно полюбила за способность всего парой фраз создать в воображении полноценную яркую картинку и за то, что, читая его рассказы, настолько понимаешь чувства героев, что хочется кивать головой и говорить: "Именно так!"

22 янв, 2010

Озадачилась я тут намедни, а на что же жизнь моя тратится. Нет, не в общемировом масштабе, а так по мелочи, исключительно из соображений праздного любопытства и скаредности, чтоб знать и сэкономить, где можно. И выяснилась неожиданная вещь - больше всего я играю. И совсем не в компьютерные игры, как можно было бы подумать, и даже не в спортивные, а - в настольные.
Сын подрастает, поэтому от примитивных ходилок с фишками и кубиками, домино да карточной "Пьяницы", мы уверенно переходим к замечательной игре из моего детства "Реверси" и вечным шахматам. И в шахматы, и в "Реверси" мы с ним играем примерно на одном уровне (в шахматах лажаю я, ни дед, ни отец так и не смогли привить мне любовь к этой игре, хоть и очень старались, ну а в "Реверси" - сын молодец, соображает), поэтому турниры у нас проходят часто, увлекательно для обоих сторон и в непримиримой борьбе за первенство. Коробки с "Морским боем", старой игрой "Каре", прабабушкиным лото, чуднЫм "Сого", новомодными "Пиратами Карибского моря" и разным прочим занимают бОльшую часть шкафа для игрушек. Жду с нетерпением, когда сын научится хорошо читать, чтобы достать с антресолей "Эрудит". Помнится, в первые годы семейной жизни мы с мужем могли часами играть в него на щелбаны, заначку или... впрочем, это уже личное.
Так сына же мне мало! Мы играем и с друзьями. Это, конечно, "Монополия" и наше последнее открытие и приобретение - "Cluedo". Замечательная логическая игра, которая в сухом остатке сводится к решению задачи наподобие загадки Эйнштейна. Выполнено всё в детективном жанре: игроки ходят по дому, хозяина которого убили, собирают улики - условия загадки, делают логические умозаключения и вычисляют убийцу.
С Нового года играем, не можем наиграться!

15 янв, 2010

Я с детьми шла по бульвару. И хотя он был освещен фонарями, уже чувствовалось, что темнота вечера не столь глубока, как раньше, и что совсем скоро возвращаться из детского сада мы будем засветло. Это радовало.
Мы шли медленно, останавливаясь, чтобы кинуть снежок или залезть в сугроб, и болтая о том, как прошел день у сына в саду и у нас с дочкой дома.
- Мама, а ты купишь мне песни... эээ... Ильича Чайковского?
- Петра Ильича Чайковского? - уточнила на всякий случай я.
- Ага.
- Чайковский - композитор, он писал не песни, а музыку. У нас дома есть его произведения, если ты хочешь, мы послушаем диск.
- Хочу, - ответил сын и побежал за ледышкой.
- Мама, а что такое похоронь? - спросил сын спустя какое-то время.
- Что? - напряглась я.
- Похоронь.
- Похороны?
- Ага.
- Когда человек умирает, его тело закапывают в землю. Это и называется похороны. А где ты услышал это слово? - обеспокоилась я возникновению столь необычной темы.
- Ну вот сегодня на уроке музыки. Кукла очень болела и умерла. Ее похоронили, а потом купили новую куклу. И все наши девочки из группы танцевали с куклами, а я прыгал то на одной ноге, то на другой. Никто не смог прыгать, а я прыгал дольше всех, один в центре зала.
По ходу этого путаного объяснения я вспомнила про "Детский альбом" Чайковского и немного успокоилась.
- Тебе понравилась музыка?
- Да, понравилась. Петя сказал, что слышит в ней стоны куклы. А я - как копают землю для похорон куклы.
- Это вам воспитательница так объясняла?
- Нет, мы сами!
Вот ведь, великая сила искусства!
В некоторой степени я аскет. Мне не требуется чашечка кофе и полуторачасовой душ с утра, личному транспорту я предпочитаю общественный, а до метро люблю ходить пешком. У меня нет десятков пар обуви, я вполне обхожусь несколькими сумками и не мечтаю о шубе.
Но есть у меня один фетиш. Книги. Настоящие бумажные книги. Всё началось с детства, когда я имела обыкновение просыпаться немилосердно рано, часов эдак в шесть-семь. В будние дни это почиталось за достоинство, ибо позволяло избегать насильственной утренней побудки и дополнительных, к основным "не хочу в саааад!", капризов. А вот в выходные то же обстоятельство было сущим наказанием. Родители выходили из ситуации просто, они давали мне стопку книг. Ровно на два часа обо мне можно было забыть: я выпадала из реальности, перелистывая страницы.
В подростковом возрасте я любила вывалить половину книжного шкафа на пол и часами сидеть среди груды книг, выбирая, что же мне почитать. Я брала очередной том, разглядывала обложку, форзац. Читала предисловие и начало произведения. Обязательно нюхала страницы. Выбрав то, что понравилось, я аккуратно расставляла книги по местам, чтобы через некоторое время снова повторить ритуал.
Сейчас я уже не могу позволить себе такой роскоши. Направляясь в книжный магазин, я стараюсь составить хотя бы приблизительный список необходимой литературы, иначе рискую вообще из него не уйти и остаться навечно перебирать полки, раскурочивая дальние ряды и нервирую продавцов. А дома просто нет на это времени. Если, конечно, не подвернется какой-нибудь удачный случай, как пару недель назад, когда был куплен новый книжный шкаф взамен старого. И, о радость, такие волнующие стопки выросли вдоль стен. Конечно, я не смогла сдержаться и просто заполнить шкаф. Дело было ночью, дети уже спали, и я позволила себе расслабиться. Пролистала и рассмотрела почти каждую книгу.
Это "Три мушкетера". В детстве я их раскрасила. И твердую обложку, и картинки, с которых начинается каждая новая часть произведения. Бордовые, фиолетовые цвета. Красиво. И подрисовала всем мушкетерам усы. Разве может быть мужчина без усов? Ну это я в детстве так думала. В комплект к ним на полку встали "Двадцать лет спустя" и три огромных тома "Виконт де Бражелон". А в голове автоматически отметилось - "прочитала".
Вот "Мертвые души". Когда в 10 классе я доставала эту книгу с верхней полки, стекло неведомым образом выскочило и, падая, раскололось об мой нос. На носу остался шрам. С тех пор не люблю Гоголя.
А это "Что делать?", стыренное из библиотеки, о чем свидетельствует штампик на 17-ой странице. И еще огромная надпись, пылающая эмоциями на весь форзац: "Ненавижу Чернышевского". Хм, за что? Мне понравилось. Я даже дважды прочитала роман, чтобы убедиться в этом.
А вот скучнейшая на вид темно-зеленая книга. Называется "Дом англичанина" и состоит из новелл английский авторов. Не читала. Не люблю малые прозаические формы, но буду восполнять пробел.

31 дек, 2009

Я не автомобилист, поэтому пришедший в город на хозяйство снег меня только радует. Хлопья летят медленно и умиротворяюще. Дворники бесконечно скребут лопатами асфальт. И хотя много лет мама будила меня именно под этот звук, он мне нравится. Скрежещущий, металлический, но всё равно прекрасный!
Невероятными усилиями маленьким таджикам в смешных оранжевых жилетах удалось расчистить каток. Сейчас там катаются молодые люди в стиле ретро. Фиолетовая с меховой оторочкой юбочка встает колокольчиком, когда девушка кружит, расставляя ладони лебедочкой. На ее шапочке не успевает таять снег, юноша стряхивает маленький сугроб с большого помпона, берет девушку за руку и они парой катаются по периметру небольшого катка.
Машины тоже завалены снегом. Угадать марку почти невозможно, поэтому кажется, что у подъезда припаркованы не Хонды и Киа, а старые советские Победы и Каблучки.
Для полноты картины сосед вышел во двор выбивать ковер. У кого-то еще оказывается есть ковры и, главное, эти странные штуковины для их выбивания. Звук ударов гулко отражается от стен домов, а на белом снегу остается пыльный серый прямоугольник.
Хочется пойти гулять, но и посидеть на подоконнике, уютно жуя бутерброд с колбасой и глядя на сугробы, тоже хочется.
Да и вообще, сегодня настроение желаний. И Новый год тут не при чем. Ведь хорошо (и правильно), когда такое настроение есть вне зависимости от внешних обстоятельств.
Родителей пригласили в малюсенький зал детского сада, где с минуты на минуту должно было начаться новогоднее представление. У стены в три ряда стояли видавшие виды низенькие скамейки и принесенные из соседней группы детские стульчики, расписанные под хохлому. Большие дядьки и тетки толкались у узкой двери, сердились на тесноту и ворчали, что сидячих мест не хватает. Опасливо сжимая в руках свои Кэноны и Никоны с огромными объективами, они выискивали наиболее удобную точку для съемки. Поскольку такая точка была всего одна, там мгновенно образовалось целое столпотворение, внутри которого активно и громогласно шло разбирательство, кто пришел сюда первым и из какой двери. Вышедшая тем временем к елке, в центр зала, вся такая летящая, в нежно-кремовых кружевах девчушечка заставила сердитых мам и пап наконец разобраться, где чьи локти, спины, руки. Воспитатели ввели в зал чуть испуганных детей, и праздник начался.
Ребята, запинаясь, но всё равно очень усердно и громко читали стихи и пели песни. Воспитатели напряженно сдерживали то и дело разваливающийся хоровод. Какая-то бабушка с раздражением сетовала в полный голос, что в фотоаппарате сели батарейки, а чей-то отец вел по телефону важные переговоры. Потом детей усадили на места и позвали главного виновника торжества. Десятки взглядов, открытых и доверчивых, ожидающих, устремились к двери. Под их воздействием некоторые родители даже посторонились, освобождая проход. Дальше всё было, как положено. Дед Мороз зажигал елку и загадывал загадки, Снегурочка жонглировала, катаясь на одноколесном велосипеде. А клоун крутил тарелочки и показывал фокусы. И неправда, что клоуны грустные, злые и их все боятся. Этот был очень смешной и милый. Дети хохотали до слез. Родители постепенно перестали шушукаться, кляня чей-то лысый затылок, вечно торчащий перед объективом, а стали передавать свои фотоаппараты обладателю этого затылка с просьбой запечатлеть их чадо. Какая-то бабушка истово апплодировала, забыв про несчастные батарейки, а чей-то папа выключил телефон. Взрослые, заражаясь беззаботной атмосферой, включались в игру. Начали топать и хлопать, смеяться вместе с детьми. А когда клоун кинул в них якобы живую, а на самом деле игрушечную, крысу, все с удовольствием пошвырялись ею друг в друга, уже позабыв, что полчаса назад толкались и ругались в дверях, борясь за место под солнцем, в смысле, на лавке. Ну прям как дети, которые до обеда обещают, что больше не будут дружить друг с другом, а вечером не могут расстаться, чтоб разойтись по домам.
Но, к сожалению, праздник окончен. Подарки получены, развернуты, а некоторые даже съедены. И неважно, что ужин уже скоро. Ведь родителям иногда тоже хочется побыть немного детьми.
А на улице были морозы. Мне говорили об этом дикторы в новостных передачах, заоконный термометр и вид укутанных в шарфы и шубы бесформенных людей, бегущих по гладкому асфальту, быстрее к спасительному теплу помещения.
И в Москве залили катки. По крайней мере у нас во дворе несколько дней назад я наблюдала, как хлипкие мужичонки пытались совладать с толстенной змеюкой, бьющей ледяной струей и превращающей футбольно-баскетбольную площадку в каток.
Да начались новогодние распродажи. Витрины магазинов украшены приклееными снеговиками, с крыш невысоких зданий за нами наблюдают дутые Деды Морозы, пакеты с крупами в бакалее эффектно переложены мишурой.
Мне сложно было поверить в холод: всё это время я просидела дома. Носила за бретельками бюстгалтера (чтоб быстрее доставать) носовые платки (у левого плеча свой, у правого - дочкин. Главное не перепутать!). Доставала в полубреду коньки, ласково проводила пальцем по острому лезвию, и вновь убирала. И писАла списки новогодних подарков в клетчатом блокноте на спирали.
В своей юной юности я любила порассуждать. Конечно, с приятными людьми. Было это в студенческие годы, то есть во времена отсутствия денег и непомерного желания самоутвердиться, что для меня являлось счастливым стечением обстоятельств, ибо готовить я терпеть не могла. Поэтому под лозунг "Долой кухонное рабство" на стол выставлялись бутылка водки, трехлетняя литровая банка соленых огурцов и казенные пельмени. Изредка, правда, бывал куриный гуляш. Тогда трапеза считалась изысканной и перед водкой девушки пригубливали вино.
Рассуждали, конечно, о высоком и вечном. Этому очень способствовали прекрасный вид с двенадцатого этажа на бесконечность светящихся где-то там внизу окошек и круглосуточный магазин, куда ночью непременно бегали за догонкой. О вечном и высоком говорили со знанием дела и весьма категорично. Произнести словосочетание "жизненный опыт" было не комильфо, зато высказывание "своего личного мнения" любой степени бредовости являлось показателем независимости и ума. Мы говорили на повышенных тонах, стучали кулаками по столу, не замечали времени. Полемика вдохновляла, заставляла гореть глаза, утверждение, что в споре рождается истина, казалось незыблемым. Зачем молчать, когда можно что-то сказать? А то,что по предлагаемому вопросу знаний ноль, не имело никакого значения. Главное - есть собственное мнение, а самое главное - это мнение не такое как у всех!
Мне приятно вспоминать то время, хотя рассуждать и спорить я уже не люблю. Люблю соглашаться и молчать. Видимо, сказывается начинающий появляться пресловутый жизненный опыт.

10 ноя, 2009

Когда мой отец нездоров, мы говорим, что "у него ушла мысль".  Эта фраза полностью характеризует состояние папы при болезни. Я во многом на него похожа, и в этом тоже.
Недавно у меня "ушла мысль". Ушла настолько далеко, что я даже решила сообщить об этом государству (а что, думаю, пусть меня тоже посчитают и занесут в неутешительные статистические данные) и вызвала участкового терапевта. В первый, он же последний, раз мы встречались с ней года полтора назад, когда я была глубоко беременна и имела температуру тела выше 39 градусов. Тогда она, увидев мой внушительный живот, с порога заявила, что их (кого их?) не учили нас (беременных что ли?) лечить и что мне нельзя никаких лекарств. Наскоро послушала, прописала полоскание ромашкой и убежала. Сейчас она меня вспомнила и уточнила поникшим голосом:
- КОрмите?
На мое радостное "Ага!" врач ответила тоской во взгляде и сетованием, что, мол, со мной вечно проблемы: то я беременная, то кормящая. Однако, отнеслась более внимательно, перебрала в памяти составы разных лекарств, посоветовала, что делать с детьми  для профилактики. Не знаю, то ли их за это время научили лечить таких как я, то ли она хорошо помнила, что после той нашей встречи я позвонила в Департамент здравоохранения и попросила прислать мне из районной поликлиники кого-нибудь другого, знающего, как лечить беременных.
Вообще, до определенного времени я считала профессию врача лучшей. Не для себя, а просто объективно. Спасать жизни - что может быть благороднее и полезнее для людей? Врачи были для меня почти богами. Пока я не столкнулась с ними ближе.
И оказалось, что врачи вовсе не боги, а люди. В основном, обычные люди. Люди уставшие. Люди со своими любимыми внуками, детьми и мужьями, несомненно стократ более значимыми и важными, чем все больные вместе взятые. Люди зачастую ленивые, неинтересующиеся, скучающие и тяготящиеся своей работой. И я понимаю, что это для меня мой ребенок неповторимый и самый лучший на свете, а для врача он уже сто пятьдесят восьмой за день, поэтому требовать к нему (о себе, о взрослом человеке, я даже и не заикаюсь) какого-то индивидуального подхода мне по-человечески неудобно, а по-матерински очень-очень хочется. И чем больше сталкивашься с врачами, тем больше убеждаешься, что не только подход к человеку, но и диагностика с лечением вызывают порой у них большие трудности.
Вот бы научиться не болеть.

Там, за чисто вымытым стеклом, не дождь. Не зеркальный асфальт и не маленькие смешные шишки на пожухлой от влаги лиственнице. Там настроение. Настроение ипохондриков, поэтов позапрошлого века и людей, обожающих читать хорошие книги. И моё тоже. Я люблю быть под настроением. Быть под настроением почти то же самое, что и быть под хмельком.  Кажется, что я становлюсь немного не я, а это приятно томит душу, по телу бегают мурашки, тянет с кем-нибудь неуместно пооткровенничать и жизнь представляется чрезвычайно милой. Как образ создают детали, так и настроение создают мелочи: тишина, выключенный свет, надкусанное яблоко, металлические ножки у табуреток, кисти и краски в пакете за дверью, шелест переворачиваемых страниц вкусно пахнущей книги, фразы из литературных произведений.  Моя самая-самая любимая фраза из Борхеса: «Мне нравятся географические карты, шрифт восемнадцатого века, этимологии, песочные часы, вкус кофе и проза Стивенсона». Она тоже про настроение...
Жалею, что сегодня не поймаю того, заоконного, настроения. Не открою зонт, не пройду по луже, не посетую на дождь, льющий целый день.   


- А Вы пойдете на выборы? – огорошила меня воспитательница вопросом, когда я, с трудом затащив коляску по ступенькам на детсадовскую площадку, собиралась спросить у нее, кашлял ли мой сын сегодня, сморкался ли, рассказал стихотворение или нет, и в чем он спал днем.
Все эти вопросы мгновенно выскочили из головы, и я уставилась на нее стеклянным взором.
- А Дашина мама пойдет? – тем временем продолжала она о моей подруге, дочка которой ходит в ту же группу.
- Муэээ… - неумно ответила я, хитрым кивком головы по синусоиде соглашаясь и отрицая одновременно.
Прикинув, что пускаться в разъяснения моей гражданской позиции, согласно которой я не хожу на выборы принципиально, сейчас не место и не время, я ограничилась этим невразумительным ответом и уже с интересом продолжала смотреть на воспитательницу.
Как выяснилось, работникам детского сада было наказано провести разъяснительную беседу с родителями (хорошо, что не с детьми) о пользе выборов для здоровья нации и, более того, раздать номера своих мобильных телефонов, чтобы просветленные мамы и папы смогли бы отчитаться в день голосования в том, что выполнили свой гражданский долг.
Отбарабанив заученную речь, воспитательница уже от себя добавила, что не сумасшедшая, чтобы давать свой номер каждому родителю, и с готовностью ответила на все мои вопросы, которые после такого сообщения вспоминались с большим трудом.
Ну вот, а я не верила. Думала, что в рассказах об агитации палку перегибают. Зря не верила.


В определенном смысле мне повезло, так как отец моего сына не увлекается спортом. Он вряд ли отличит КХЛ от НХЛ, не пойдет играть в футбол с друзьями вместо субботней семейной прогулки, не прогонит меня от телевизора, чтобы посмотреть бокс, и не заорет неожиданно в ночи «Го-о-о-л», когда все приличные люди уже спят. Эта нелюбовь у него была с детства, но родители однажды неразумно решили, что мальчику всё-таки надо заняться спортом (ибо мальчикам оно положено)  и записали его в секцию легкой атлетики. Бессмысленное метание различных предметов, не дающий никакого духовного развития бег по кругу и просто опасные для жизни и здоровья упражнения на брусьях нагоняли тоску и уныние на  неорганичного в этих условиях мальчика Сашу. Он тяготился огромным дурно пахнущим манежем и ходил туда как на каторгу. Единственным его утешением и радостью были походы с мамой в кафе после каждого занятия. Там он, смакуя цыпленка табака и сырные гренки, оттаивал и думал, что, в общем-то, прыгать через козла – не такое уж дурное занятие. Через месяц недоумевающий тренер, который впервые видел, чтобы от занятий физкультурой так стремительно поправлялись, сообщил маме мальчика Саши о его, Сашиной, бесперспективности как легкоатлета. Так со спортом было покончено.
Но спокойно все равно не жилось. И было решено отдать мальчика Сашу учиться играть на гитаре.  Здесь ситуация сложилась немного иная. Он с удовольствием терзал струны, приводя в ужас родителей, и ощущал себя прекрасно в своей родной стихии творческой свободы. Однако, где-то через месяц юная и стеснительная преподавательница гитары, чуть краснея и смущаясь, тихим, но твердым голосом поставила ультиматум маме мальчика Саши: или он, или она. Так было покончено и с музыкой.
С тех пор мальчик Саша не посещал никаких кружков и секций.
К чему я это вспомнила? В выходные мой сын ходил на первое занятие по айкидо. Ему понравилось. Надеюсь, в любви к спорту он не пойдет  по стопам отца. Ведь дети должны быть лучше своих родителей.


Поймала себя на мысли о том, что никогда не была по-настоящему одинока. Не в глубинном смысле, когда кажется, что никто  в мире не может понять тонкости твоей натуры и разделить полет по этой жизни. Такое одиночество переживал, пожалуй, каждый в пубертатном возрасте, не признавая тогда даже самого себя за достойного сотоварища. Я имею в виду обычное, бытовое одиночество. Чистая квартира и вымытая посуда (заняться-то больше нечем), вечерняя чашка чая в звонкой тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и звуком работающего холодильника, робкие реплики, обращенные к самому себе. И чтобы так не только сегодня и, возможно, завтра, а и через неделю, две, три. Всегда. И хотя с надеждой, что когда-то все изменится, но с надеждой зыбкой, призрачной, с каждым днем все менее реальной.
Конечно, такое одиночество свойственно людям, которые значительно старше меня. В моем возрасте его только нарабатывают (или, скорее, нарабатывают то, что потом помогает этого состояния избежать). Но я не видела даже тени одиночества, не чувствовала даже его запаха. Оно меня не пугает. Более того, сейчас я испытываю в нем потребность.
Роман Владимира Маканина «Один и одна». Читая, я всегда рисую в воображении картинки. Цветную абстракцию, лица конкретных героев, иногда законченные образы. Бывает по-разному. «Один и одна» серо-коричневого цвета. Лиц почему-то всегда сидящих главных героев я не вижу, только плечи и грудь. Меня охватывает тоска и безысходность. Сюжет романа крутится, крутится вокруг одного и того же, но по разным траекториям. То отбежит подальше, то вернется обратно, но не выходит за определенные границы. Года в три сын любил рисовать мне на альбомном листе такие лабиринты, произвольно проводя и запутывая линии. Только он малевал зелеными, желтыми, голубыми карандашами, а Маканин  чертит черным. Чертит о тоскливом и безнадежном одиночестве двух немолодых людей. Одиночестве абсолютном: глубинном и бытовом.
И почему в висках немного ноет, когда читаю эту книгу? Сейчас меня не пугает одиночество, но на мысли-то я себя поймала…   

Деньги притягиваются к деньгам. Точно так же если много спишь, ешь и ленишься, то спать, есть и лениться неизбежно хочется еще больше. И с утра можно встать с кровати, а можно и не вставать. Потянуться, перевернуться на другой бок и зарыться в одеяло. Можно обильно позавтракать, потом что-то еще перехватить, кинуть в карман перед выходом на улицу, и на улице тоже перекусить. А потом пообедать перед дневным сном и, конечно, после него тоже. И почему-то делать ничего не хочется. Да ничего и не успеваешь, ведь постоянно только ешь и спишь. Некогда!  А тут еще и осень наступила. Осень теплая, красивая. Но все ж таки осень. И всё вместе – и осень, и лень – способствует апатии. Благостной, приятной апатии. В ней вязнешь, с трудом передвигаешься, с усилием раздвигаешь ее руками. И наслаждаешься.

Если в реку капнуть немного чернил, то капля вмиг разойдется, растворится, разбежится. Исчезнет. Но бегущая, причесывающая водоросли, перекатывающаяся по камням вода всё равно будет нести в себе чернильные молекулы, микроскопические частички информации об инородной капле, когда-то попавшей, но моментально исчезнувшей в речном потоке. Точно так же с нашей памятью. Из нее ничто не стирается, не пропадает. Лишь оседает пылью в дальних уголках или теряется в общем бурлящем потоке, но хранится. Хранится, и при желании всё можно оттуда извлечь. Или не всё.
Это красивое сравнение не мое. Давным-давно я его где-то вычитала и запомнила. Не дословно, конечно, но по смыслу точно. Почему-то я очень часто возвращаюсь к нему. И каждый раз меня мучает вопрос. Отчего же в памяти легко и просто всплывают молекулы всякой ерунды?  Например, по первым кадрам каждой серии «Секретных материалов» я непринужденно вспоминаю всю серию целиком, хотя смотрела ее сто лет назад. Я могу вспомнить, во что была одета первого сентября за все пять институтских лет. Могу вспомнить, на какой странице в книге написано понравившееся мне высказывание и какую-нибудь дурацкую песенку. 
 А вот теорему Гаусса-Остроградского вспомнить никак не могу. И поэму Есенина «Черный человек» тоже. Хотя они хранятся в моей памяти наравне с сериями «Секретных материалов».  И еще не могу вспомнить, куда же я сунула куртку сына, в которой сегодня его надо было вести в сад.
Обидно.

31 авг, 2009

Вот и прошли две недели. Прошли, не пролетели. Это время я провела в праздничной суете курортного поселка на Адриатическом побережье: надышалась настоящим соленым воздухом, налюбовалась покачивающимися на волнах лодочками, накупалась и слегка загорела. 
Дети впервые летели на самолете, увидели настоящие горы и попробовали море на вкус. Сын яростно отфыркивался от соленой воды, а дочь наоборот выставляла язык и ловила разлетающиеся невкусные брызги.  Они тоже накупались и слегка загорели. И остались очень довольны отдыхом.  И я тоже осталась очень довольна.
Второй день ходим по Москве и кутаемся в кофты. Настороженно смотрим на людей, которые хвастаются теплом и хорошей погодой. С сомнением спрашиваем: "И это вы называете теплом и хорошей погодой?", вспоминая жару за тридцать градусов и легкий приятный освежающий ветерок с моря.
Вещи еще до конца не разобраны, а впереди уже маячит детский сад, поликлиника, развивалки, прививки и прочие будни. А дальше промозглая осень и холодная зима. Но сейчас всё воспринимается легко, даже с энтузиазмом. Очень хотелось бы, чтобы этого энтузиазма хватило до следующего лета... отдыха... моря.

На свадьбах обычно бывает весело. Шумно и радостно. И все желают молодоженам счастливой семейной жизни. И главное - долгой. Но наверняка никто в этот момент по-настоящему и не задумывается над тем, что же будет с молодыми через год, два, да через все десять лет. Зачем задумываться, ведь они такие счастливые и так влюблено смотрят друг на друга. Кажется, что так будет всегда.
Но через какое-то время взгляды перестают быть влюбленными. Потом начинают раздражать следы зубной пасты на зеркале в ванной и сладкий кружок от чашки на компьютерном столе, неубранная одежда и невыглаженные  рубашки. Потом начинаются споры о том, на какой фильм предпочтительнее пойти в кино, и самым лучшим вариантом оказывается вариант пойти раздельно: он с друзьями, она с подругами. А потом оказывается, что он не может гвоздь забить, а она не может отличить лангет от эскалопа. Но всё это не важно. Не важны даже ссоры с разбитыми тарелками и мелькающим то и дело словом «развод». Не важны дни, когда и «спокойной ночи» не хочется говорить друг другу. Не важны возвращения домой на утро следующего дня, не важны любовники и любовницы.  Всё это не важно, если она  берет его за руку, и ей становится так легко и спокойно, будто она разом махнула бутыль «Новопассита».  Если они хором произносят одну и ту же фразу в ответ на чью-то реплику, и погружаются в приятные воспоминания при словах «А помнишь, мы были…».  Если по паре его несвязных слов она понимает, о чем идет речь и улыбается, а он понимает по ее улыбке, что она поняла, и тоже улыбается. Если они могут долго разговаривать, почти до утра, и смеются над одними и теми же вещами.  И, наконец, если каждый из них глубоко в душе понимает, что лучше ему ни с кем не будет.
Черт его знает, может, это и есть любовь.

10 авг, 2009

Бывают дни неудачные. Это когда с утра не услышала будильник. И когда, накладывая ложечкой сахар в чашку с кофе, чуть-чуть не рассчитала, промазала мимо и рассыпала всё по столу. И когда с утра неожиданно перегорел свет в туалете, а автобус ушел перед самым носом. И, главное, всё это в один день.
Бывают дни плохие. Это когда кто-нибудь из близких заболел. Когда в метро вытащили из сумки кошелек с деньгами или когда разбилась машина.
А бывают дни, когда все здоровы и ложкой попадаешь точно в чашку, но накопившаяся усталость настолько переполняет, что единственное желание – это подойти к окну и заорать дурниной в низкое небо. В такие моменты дети кажутся совершенно неуправляемыми, окружение - непонимающими эгоистами, а государство – сборищем коррумпированных чиновников, прожирающих мои кровные. И любая мелочь вызывает бурю эмоций и море слез. Тогда я делаю несколько глубоких вдохов и повторяю как мантру: «Тебе никто ничего не должен» и «Ты просто себя жалеешь». И как бы жалость к себе ни была сладка, занятие это совершенно непродуктивно. От него только нос становится красным, опухают глаза, и начинает болеть голова. Поэтому, поддавшись ему на минуту, я собираюсь и повторяю свою третью мантру «Это всё пройдет».


Возвращаемся сегодня с дочкой домой. Вдруг сзади нас обгоняет какой-то мальчишка лет пяти и деликатно так начинает стращать резиновым пауком с красными глазами и зеленым жуком-рогачем. Игрушечные насекомые крупные, с детский кулак, а мальчишка рыжий, смешной. Я ему полустрого: "Ты чего нас пугаешь?" Он смеется беззубо. Идет рядом с нами, подпрыгивает. Чуть шепелявит про то, что пауки не кусаются, поэтому бояться их не надо. Что жук-рогач с пауком воюет (театрально показывает), что случайно даже цапнул его за палец (вот здесь рана), но это ничего страшного, это не больно. Еще что-то про дядю Юру и снова про своих резиновых насекомых. Спросил, можно ли дать поиграть в них дочке. Говорю, что не надо. "Почему не надо? Заплачет?" Его мама догоняет нас, извиняется. Говорит, что они опаздывают на занятия и велит сыну прощаться. Мальчишка прощается и спешит за мамой, но постоянно оборачивается, продолжает что-то рассказывать, задавать вопросы, ждать ответа. Я его уже не слышу, просто улыбаюсь. Отойдя на приличное расстояние, он бежить обратно к нам и спрашивает, как зовут дочку. Прощается в сотый раз, но уже по имени. Догоняет маму всё так же вприпрыжку. Смешной рыжий мальчик в рыжей футболке.
В своей жизни я встречала всего несколько рыжих мальчишек, но все они были очень одинаковые и от общения со всеми мне становилось легко и весело. Вот и сейчас у меня отличное настроение. Просто так. 

Дочь сегодня пыталась добыть нам немного счастья. Кокнула чашку и рюмку. Чашку прямо с утра, рюмку ближе к полднику. Так получилось, что чашки, рюмки, да и прочая посуда у нас не случайные: подаренные или купленные по какому-нибудь знаменательному поводу. Поэтому  почти все с историей. Поэтому их жалко. Поднимаешь бокал и…
- А помнишь, это ж Ивановы нам на новоселье подарили. У нас тогда в квартире советская стенка «Ольховка» еще стояла да телевизор «Рубин», по которому кулаком надо было ударить, чтоб он заработал…
- Точно, мы ж еще на то новоселье засиделись, ребята на автобус не успели, а спать негде было их положить, так и проболтали за столом до семи утра. Когда вся еда закончилась, просто хлеб жевали…
Это с одной стороны. А с другой стороны и не жалко вовсе. За много лет надоели одни и те же тарелки, рюмки да бокалы. Стойкие были ребята, но не вечные. Первыми нас стали покидать бокалы для шампанского.  Что ж сделаешь, шампанское будоражит, а бокалы высоки и неустойчивы. Дальше – стаканы для прохладительных напитков. Тут уж дети постарались. Тонким перезвоном и общими усилиями между делом распадались на мелкие осколки и тарелки. Дольше всего держались пивные и коньячные бокалы. С пивом понятно, его вкуснее из бутылки пить, чем из стакана. А в чем секрет коньячных, я не знаю. Их, по-моему, у нас до сих пор шесть штук сохранилось.
Теперь мы в гости больше двух людей одновременно не приглашаем: посуды не хватает. И то горячее едим из десертных тарелок, сок пьем из пивных кружек, а сахар накладываем… чайной ложкой. Да, с ложками у нас всё в порядке.
Пожалуй, пора большой праздник устраивать и обязательно звать в гости кого-нибудь некреативного, чтоб он подарил совершенно банальный, но жизненно нам необходимый подарок – набор рюмок.


С юных лет я не отличалась прилежностью и усидчивостью в изобразительном искусстве. Мои акварельные краски всегда были перемешаны и практически неразличимы по цвету, гуашь - суха, а карандаши - тупы.  В начальных классах я с завистью смотрела на аккуратно сделанную аппликацию соседки по парте, в недоумении переводила взгляд на собственную косую и заляпанную клеем, мстительно думала: «Ну и дура! Зато у меня портфель с Белоснежкой», засовывала непросохший листок в альбом и утешала себя тем, что просто неспособная я. В декоративно-прикладной области была та же петрушка. Мне страсть как хотелось что-то делать: вязать, шить игрушки, плести кашпо. Родив идею, я желала тут же ее реализовать, желательно в течение часа. Если процесс затягивался на более продолжительное время, то мне становилось скучно, так как на очереди стояла  уже новая, более интересная идея. Поэтому почти всё, что я сделала в детстве, было из рук вон плохо: рисунки с размытыми контурами предметов, так как мне было лень ждать, пока высохнет краска; сшитый из простыни, так как мне не хотелось терять время на поиски более подходящего материала, цыпленок с глазами на разном уровне, которого я подарила маме на день рождения;  шарф с вытянутыми петлями ультракороткой длины, так как я должна была поскорее связать к нему шапочку. 
Постепенно я всё-таки освоила некоторые виды рукоделия. И хотя до сих пор предпочитаю всё делать «на глаз», некоторые вещи получаются у меня довольно-таки сносно. Оставалась одна область искусства, которая меня манила, но в которую я боялась даже сунуться, так как с детства сложился стереотип, что неспособная я. Это рисунок. Это акварель. И как-то раз мне подумалось: «Да, ты не можешь нарисовать даже домик и ровный круг. Но если всё-таки попробовать?» Я пошла и купила простые карандаши и альбом. 
Я учусь рисовать. Сейчас я рисую то, о чем раньше даже подумать не могла, что когда-либо решусь это изобразить. До акварельной мечты пока далеко, но главное поверить, что можешь, и начать. И это моя маленькая победа.

21 июл, 2009

«В других людях дядю Алекса расстраивало только одно: то, что они необычайно редко обращают внимание на счастливые моменты своей жизни. Так что когда все мы, скажем, потягивали лимонад в тени яблоневых деревьев в летнюю жару, млея и жужжа о том о сем, словно пчелы, дядя Алекс мог прямо посреди этой болтовни вдруг вставить: «Ну разве это не чудесно?»
К. Воннегут «Человек без страны, или Америка разБУШевалась»

- Как же быстро время летит! – вздохнула бабушка, загоняя палкой под полусгнившую лавочку сухие листочки.
- Ага! – легко согласилась я.
А дальше почти хором и, вроде, об одном и том же, но каждая о своем:
- Только лето началось, а уж осень скоро. В школу пойдешь. Небось, неохота?
- Только неделя началась, а сегодня уже четверг. Послезавтра родители приезжают.
Не секрет, что, чем старше становишься, тем быстрее летит время. Увеличивающийся возраст вообще можно ощущать по-разному. Например, когда сын просит рассказать какие-нибудь «жизненные истории из твоего, мама, прошлого». Или когда слышишь по радио дурацкие песни 90-ых и начинаешь мечтательно улыбаться, поясняя окружающим, что это музыка твоей юности. Или когда начинает раздражать молодежь, орущая под окнами до семи утра. Ну и конечно, когда перестаешь замечать дни, недели, месяцы.
Не секрет, что это быстротекущее время надо ценить. Поэтому не надо есть невкусное, читать скучное и смотреть неинтересное. Нельзя жить с нелюбимыми и заниматься тем, чем не хочется. Нельзя говорить себе, вот когда-нибудь придет время, и я совершу решительный шаг. Надо выплюнуть то, что ел, выкинуть книгу и выключить телевизор. Прямо сейчас. Надо хлопнуть дверью. Прямо сейчас. Иначе получится как у Саввы Игнатьича в «Покровских воротах», что «жить надо не для радости, а для совести».
Всё это не секрет. Но иногда нужно проговаривать банальные истины, чтобы они не забывались.
Я боюсь собак. Бойцовых и охотничьих пород, больших и поменьше, страшных и симпатичных. В равной степени боюсь овчарок, терьеров, пуделей и такс. Боюсь комнатных собачек и тех, которых носят в сумке или подмышкой, и даже похожих на кошку и крысу одновременно тоже боюсь. Боюсь бездомных собак и собак с хозяевами. Особенно боюсь свободно бегающих собак, но собак на поводке и в наморднике я тоже боюсь. Короче, я боюсь любых собак.
Говорят, что в детстве на меня напал большой пес. Не из агрессивных побуждений, а исключительно в мирных целях – поиграть. В никем не сдерживаемом порыве душевности он прыгнул на меня. Поскольку мы с ним были в одной весовой категории, а я совершенно не ожидала такого напора дружелюбия, он повалил меня на землю и победоносно лизнул в лицо. Сама я этого не помню, но меня уверяют, что всё чистая правда. И судя по моему сегодняшнему настороженному отношению к собакам – таки не врут.
Когда я вчера выталкивала (в нашем узеньком коридоре иного слова и не подберешь) коляску из квартиры к лифту, то краем глаза заметила что-то необычное у мусоропровода. Я обернулась. Сердце тут же упало куда-то вниз, судя по всему, сразу в кишечник. В голове моментально возникло: «Куда бежать?», а потом сразу же: «Ща закричу!» Всего один лестничный пролет разделял меня и большущую собаку, которая лежала на подоконнике. Хорошо, что кричать я так и не сподобилась. Пока меня терзал вопрос о целесообразности сего действия, взгляд достаточно сфокусировался, и сердце вернулось в грудную клетку: псина оказалась игрушечной. Но, зараза, выглядела она очень натурально и стоила мне пары седых волос и обострения гастрита!
Июнь радует низкими температурами, пасмурным небом и проникающей за шиворот мелкой моросью. Особенно на это обращаешь внимание, находясь в деревне. На улицу мы выскакиваем, лишь надев резиновые сапоги выше колена и укутавшись в элегантные целлофановые дождевики, почему-то преимущественно голубого цвета. И лишь за тем, чтобы взглянуть в гнилой угол, не видать ли там просвета. Угол этот находиться на северо-западе, и тучи, идущие оттуда, неизменно проливаются над нашей деревней сильнейшими ливнями, потому он и получил название гнилой. По аналогии, прихода хорошей погоды мы тоже ожидаем из гнилого угла. Однако он остается неизменно серым и набухшим. Поэтому мы сидим в доме. От сырости дети чихают, кашляют и шмыгают. Еще они очень мало спят и дерутся на карандашах. Убедить сына, что воевать с девчонками, тем более маленькими, не по-джентельменски, никак не удается: ограниченное пространство и неуемная энергия дают о себе знать. В старом шкафу он отыскал себе сокровища: рубль 1992 года выпуска и металлическую звездочку, отвалившуюся от сувенирной ракеты прадеда; периодически забывает, куда положил это добро, и устраивает поиски с фонарем и кочергой, выгребая залежавшуюся пыль из-под кроватей. Дочка играет в обувь, примеряя по очереди то мои тапки, то сапоги брата, или, чуть завидя деда, передразнивает его, цокая языком. Мы много читаем вслух. Большую книгу сказок с красивыми картинками и драные исчерканные книжки из моего детства, нашедшиеся в тумбе под телевизором. Ну а я, когда дети спят, таскаю их раскраски и карандаши. Раскрашивание успокаивает, развивает воображение и предоставляет массу времени для размышлений. Чем и живем.
Я притаилась в кресле. Дышу тихо-тихо и очень медленно. Прислушиваюсь. К запахам и звукам. Пахнет теплом, растопленной русской печью. Она стоит в соседней комнате, кривая и беленая, чуть чумазая. К ней прислонена почерневшая кочерга, на полу лежат дрова на вечер. Рядом с печкой грязновато и очень уютно. Горят щеки и кончик носа. Она уже не трещит, сейчас мне слышен только писк комара над ухом да громкое тиканье часов. Я знаю, что на улице идет дождь. Где-то вдалеке в бочку по желобу стекает вкусная прозрачная струйка. На поверхности воды наверняка образуются большие пузыри и тут же лопаются, натыкаясь друг на друга. Хочется умыться из бочки или подставить язык под струйку. Дождя я не вижу. Узкие окошки старого дома полностью заслоняют яблони. Листочки часто-часто кивают, когда капли падают им на макушки. В живот забирается приятная тоска по детству, смешиваясь там с той детской тоской по родителям, когда они оставляли меня здесь, в деревне с бабушкой и дедушкой на лето.

Я почему-то люблю это место и не устаю им любоваться.
Я люблю старинные вещи. Не те, которые пылятся на антресолях почти в каждой квартире: винтажные или, проще говоря, бабушкины, сумки да оставшиеся с маминого выпускного туфли на огромной платформе, которые недавно переживали второе рождение в моде. Их время еще не пришло.
Вот есть у меня, например, фотография: толстый картон, коричневые тона, надпись «Ателье художественной фотографии» на обороте, миловидная девушка в длинном платье с кружевным воротничком и молодой человек с пышными усами, в сюртуке. Это мои прабабушка и прадедушка. Они смотрят со снимка на меня такие юные-юные, настолько юные, что я почти не узнаЮ черт прабабушки (прадедушку я никогда и не видела). Смотрят и не знают, что впереди их ждет революция, голод, война. Не знают, что родят двоих детей. Не знают, что она доживет до 95 лет, а он застрелится. И никто, ни дети, ни внуки не будут ходить на его могилу, так как она строжайше запретит это делать. Да, у моей прабабушки был очень сложный и тяжелый характер. Об этом они тоже пока не знают. А я знаю. И это немного завораживает.
Впрочем, со снимком всё просто: ему всего-то сто лет, сфотографированы мои предки, которых я даже застала в живых. Другое дело вещи возрастом больше тысячи лет. Вообще-то я не любитель исторических и краеведческих музеев, и многообразие палок-копалок, осколков сосудов и запчастей от украшений меня не очень интересует само по себе. Однако можно подойти к музейной витрине, крепко зажмуриться и представить, что экспонат – это не камень странной вытянутой формы с прикрепленной к нему надписью «ложка», а, действительно, настоящая ложка. Что ей кушали тысячи лет назад тоже люди, но совершенно на нас не похожие. У них были другие жизненные приоритеты, они ели другую еду, чувствовали другие запахи, их мир был раскрашен другими красками. С тех пор поменялось всё, а вот ложка осталась и «помнит» прикосновения жестких рук первобытных людей, «помнит» дым их костра и их разговоры… Мне кажется, есть в этом какое-то волшебство.

13 июн, 2009

Я с детства знала, что у меня будет сын Игорь. Поэтому когда я забеременела в первый раз, то даже не думала о том, что может родиться девочка. Не в том смысле, что дочери я бы не обрадовалась, просто всю беременность сохранялась абсолютная уверенность, что у меня будет мальчик. Ведь мужчины лучше женщин, они искреннее, честнее, отзывчивее. Умнее и сильнее. Да просто лучше. И действительно, у меня родился сын, правда, совсем не Игорь, но не в этом суть.
Жизнь шла, сын рос, я взрослела. Мифы развеивались. В том числе и миф о мужчинах, которые лучше женщин. Поэтому когда я забеременела во второй раз, то даже не думала о том, что может родиться мальчик. Не в том смысле, что сыну я бы не обрадовалась, просто всю беременность сохранялась абсолютная уверенность, что у меня будет девочка. Я мечтала, как буду делать ей хвостики, сбоку или на макушке, один, два или сразу пять. Как буду плести худенькие косички и сворачивать их в "баранки". Но, вполне вероятно, она предпочтет короткую стрижку. Я мечтала, как буду одевать ее в простые платья и цветастые брючки. Как буду подбирать для нее косыночки и туфли в тон к наряду. Но, вполне вероятно, она предпочтет кеды и футболку на размер больше. Я мечтала, как буду играть с ней в куклы. Как буду подолгу стоять в магазине, выбирая очередной диван или шкаф в игрушечный домик. Но, вполне вероятно, она предпочтет машинки и железную дорогу старшего брата. И действительно, у меня родилась дочь. Случилось это ровно год назад!
С утра дочка капризничала. Постоянно просилась на руки, ни в какую не хотела играть самостоятельно. Ни пирамидки, ни магниты с холодильника, ни прочитанные выпуски журнала «Русский репортер» ее не радовали. Приходилось проявлять чудеса выносливости и ловкости: мыть посуду, поливать цветы, умываться одной рукой, а другой в это время держать ее. По заведенной со школьного возраста привычке я подумала, что раз с утра всё не очень заладилось, то после обеда мне обязательно повезет. И хотя вера в гармоничный день не раз меня подводила, я ей до сих пор не изменяю.
Потом мне надо было вызвать такси, но интернет не работал, а без него я не знала ни телефона конторы по предоставлению машин, ни точного адреса медицинского центра, куда нам предстояло ехать во второй половине дня.
Уладив эту проблему, мы с дочкой отправились в магазин купить ей туфельки и сарафан, именно такой, о каком я для нее мечтала. Но магазин был закрыт по техническим причинам – отключили свет. Слегка огорчившись, я невольно подумала, ну когда же уже будет хорошо?
С прогулки нас сорвал ортопед, позвонив и сообщив, что уже стоит у нашего подъезда. Я засуетилась и в спешке потеряла бдительность, вследствие чего дочь сунула в рот камень, сын засыпал коляску песком, а сама я облилась водой из бутылки. Грязные, мокрые и орущие из-за преждевременного ухода с площадки мы возвращались домой. Хм, ну где же мое «хорошо»?
Такси подали вовремя, но водитель попался ну совсем не джентльмен, к тому же именно в момент посадки пошел ощутимый дождь, поэтому мне пришлось с сумкой, дочкой, зонтом и автокреслом в руках открывать дверь и самостоятельно всё устанавливать, крепить и усаживать. Да, «хорошо» явно задерживалось.
В машине дочь поиграла, попила, погрызла баранку, покрутилась, покричала, и, наконец-то, уснула. Я слегка расслабилась и даже стала получать удовольствие от поездки. Однако когда прошло полтора часа, а мы проехали лишь половину пути (покажите мне ненормальных, которые в Москве мечтают иметь машину???), удовольствие испарилось. Дочь беспокойно спала в неудобной позе, время приема врача неумолимо подходило к концу, а мы бездарно торчали в пробках. Да, мое убеждение, что в жизни всё устроено гармонично, опять не оправдывалось.
В клинике мы были последними посетителями, но нас приняли. Я с ужасом думала о том, что придется ехать сюда еще раз. Однако расписание врачей и медсестер у них составлено таким образом, что необходимые нам специалисты не принимают в один день. Видимо, придется ехать сюда еще не один раз.
Дорога обратно была чуть короче по времени, но тяжелее, так как дочка бодрствовала и не понимала, почему ей нельзя лазить по всей машине, облизывать сиденье водителя и дергать за ручку дверцы. Мокрые насквозь от жары и уставшие до одурения от поездки, мы, наконец, добрались до дома. Про «хорошо» не вспоминалось.
Уже поздно вечером я решила посидеть за компьютером. Дети спокойно спали. Я взяла свою бульонницу чая и открыла окно. ПахнУло свежестью: мокрым асфальтом и молодой листвой. У подъезда сидели молодые ребята и пели песни. Как же давно, оказывается, я не слышала звуков обычной гитары. Они играли на ней просто, тихо и без надрыва, душевные песни, как тогда… ну когда деревья были выше, трава зеленее, а дни длинными-предлинными. Хорошо!

29 май, 2009

А как интересно жить-то оказывается!
Так уж сложилось, что по жизни с физикой у меня не сложилось. То ли из-за того, что я девочка, и провода меня интересовали исключительно с прикладной точки зрения, а именно как из них лучше сделать разноцветные колечки в виде розочек. То ли учителя подкачали, не открыв во мне тяги к познанию. Первой учительницей по физике у меня была дама средних лет, удивительно блеклая по виду и по отношению к окружающей действительности. Она почему-то очень редко появлялась в школе, а если всё-таки и проводила урок, то откровенно зачитывала по учебнику материал, иногда выписывая формулы на доске. Мы не замечали ее, она не замечала нас, и это были идеальные отношения. Физик старших классов отличался от нее разительно. Являясь вузовским преподавателем, он был серьезно увлечен предметом, а от того немного не в себе. Его перемещения по классу были резкими, смех – гортанным, а объяснения путаными. Почти каждый урок он демонстрировал нам некий круглый оранжевый предмет, который носил на шее для улучшения то ли просто давления, то ли здоровья в целом, и говорил, что чтобы жить, нужно решать задачи по физике. Однажды во время урока он неожиданно сделал мне комплимент, чем покорил мое сердце, однако к физике я так и осталась равнодушна. Преподаватель в институте был человеком с рациональным подходом, недаром сейчас он ударился в политику, материал читал внятно и по параграфам, что исподволь меня подкупало. Я даже вызубрила все уравнения Максвелла, но к экзамену заболела и в затихшей аудитории так артистично изображала высокую температуру вздохами и шмыганьем, что добрый физик поставил мне «пятерку» просто так и отправил домой, не задав ни одного вопроса. Обидно. Сразу же за дверью Максвелл вместе со своей электродинамикой выветрились у меня из головы и с тех пор ничего, что имело бы отношение к этой науке, туда не залетало. Вплоть до сегодняшнего дня.
На день рождения мы подарили сыну набор юного физика. Для самостоятельного проведения опытов он еще мал, поэтому я принимаю в экспериментах непосредственное участие. Сегодня мы с ним строили электрическую цепь с помощью батареек, лампы и проводов, испытывали на проводимость металл, резину, воду и пластик, изменяли силу тока перемещением электродов в кювете. И я кое-что поняла! Теперь ток для меня не только искорка, мигающая из розетки, когда выдергиваешь оттуда вилку утюга. Оказывается, он существует по определенным, вполне понятным, законам! Еще у нас с сыном в планах зажечь радугу, сделать клей из воды и узнать, почему плавают рыбы.
Эх, как же интересно жить!

26 май, 2009

Ровно пять лет назад я смотрела через больничное окно на серенькое унылое утро и думала о том, что 26 мая – какая-то дурацкая дата, совсем не круглая и абсолютно не запоминающаяся. Мне казалось, что это число я буду постоянно забывать. Еще мне казалось, что весь мой организм бьет мелкая дрожь, причем каждую его часть в своем собственном ритме, и что этот день никогда не закончится. Глупость, конечно. День закончился и запомнился на всю жизнь: я родила сына.
Каким я тогда представляла себе его в будущем, что я от него ждала да и жду? Чтобы он вырос счастливым, достойным и востребованным человеком. Чтобы он стал врачом, космонавтом или большим начальником. Чтобы он женился на хорошей девушке, и она родила бы мне парочку внуков. Это всё, конечно, так, но если чуть поднатужиться и придумать. А если ответить сразу, то я, на самом-то деле, ничего от него не жду.
Сейчас я наблюдаю, как постепенно начинают вырисовываться его уже недетские, настоящие черты характера. День ото дня не просто растущий, а взрослеющий рядом со мной человек ставит меня в тупик, доводит до отчаяния, поддерживает, если плохо, расстраивает капризами и упрямством, радует своими новыми достижениями. И я не могу сказать, что мне всё в нем, как в человеке, нравится.
Впрочем, безусловность материнской любви, наверное, в том и заключается, что ребенка любишь вне зависимости от того, стал он кем-то выдающимся со знаком плюс или кем-то выдающимся со знаком минус, или не стал вообще никем. И вне зависимости от его характера и личных качеств.
Ребенка любишь просто так, просто за то, что он есть. Любой.
Мне кажется, что я человек приличный. Где-то даже вежливый и воспитанный. С соседями в лифте здороваюсь, даже если впервые их вижу. Не скандалю в магазинах по поводу просроченных продуктов, а мирно выкидываю негодное в помойку. Старушкам место в метро уступаю, вернее, уступала, когда ездила в этом самом метро. Даже всяких там сектантов, которые пытаются меня обратить в свою веру прямо на улице, я сначала выслушиваю, и только потом с виноватой улыбкой бегу дальше по своим делам.
Но есть одно место на земле, где в меня вселяется крохотный бес. Я неожиданно для окружающих начинаю громко ругаться, сыпать проклятиями, обращать повышенное внимание на людей, испепеляя их взглядом, вступать с незнакомцами и незнакомками в активную перепалку, выбирая при этом несвойственную мне агрессивную манеру общения. Если бы я ходила с палкой, то в описываемой ситуации непременно угрожающе стучала бы ею обо всё, что попадается мне на пути. Длится это не более одной-двух минут, после чего бес покидает меня, и я становлюсь прежней.
А место это волшебное – пешеходный переход на двухполосной дороге перед входом в Измайловский лесопарк. Каждый раз, попадая сюда, я (да, видимо, и мой крохотный бес) никак не могу взять в толк, ну почему, почему нельзя пропустить через пешеходный переход на зеленый свет маму, держащую одной рукой коляску, а другой – ребенка? Почему останавливаться на красный свет (то есть маме-то в это время горит зеленый!) нужно непременно на зебре таким образом, что ни сзади, ни спереди коляску на противоположную сторону тротуара не затолкаешь, ибо – газон?
Нет, я, конечно, понимаю, что белые полоски на асфальте малюют просто для красоты, а светофор у нас наподобие праздничной иллюминации, но всё равно каждый раз не могу себя сдержать, и поддаюсь крохотному бесу…
А я вот болею за наших. Болею, в смысле, смотрю чемпионат мира по хоккею. А за наших, в смысле, за Россию.
Вообще-то, я являюсь совершенно беспринципным болельщиком: в обычной жизни хоккеем не увлекаюсь, игроков сборной в лицо не распознаю, график соревнований наизусть не озвучу. Но словосочетание «чемпионат мира» оказывает на меня магическое воздействие, заставляя совершать нетипичные поступки. А именно: я сажаю перед телевизором сына, нарушая тем самым установленный у нас регламент по просмотру мультфильмов, сажусь сама, позволяя себе отвлечься от дел, и по вечерам веду с мужем беседы на спортивные темы. С чего это вдруг всё?
Лет 15 назад по телевизору в выходные показывали игры чемпионата Италии по футболу. По времени это совпадало с воскресным обедом в нашей семье. Мы с мамой, в данном случае, всегда шли на уступки папе, поэтому фоном к трапезе служили итальянцы, гоняющие мяч. Это стало почти традицией. Я даже выбрала себе любимую команду – «Ювентус», выбрала любимого игрока – Фабрицио Раванелли, и вообще неплохо разбиралась в футбольных перипетиях Италии. Чтобы углубить единение, царившее за столом, я приставала к папе со всевозможными, по большей части совершенно дурацкими, вопросами, типа: а что будет, если игроки перепутают свои ворота и ворота соперника? Или: а что будет, если судья вдруг станет лупить по мячу вместо игроков? Или: а что будет, если всем игрокам одной команды судья покажет красные карточки? Папа терпеливо отвечал на мои перлы, вынужденно пропуская комментарии по ходу матча. Впрочем, он никогда не любил спортивных комментаторов, и зачастую смотрит соревнования, отключив звук. И от этих моментов у меня остались самые приятные воспоминания. И от воскресных обедов, где было и первое, и второе, и салат, и компот. И от футбола, когда мы с папой болели за одних и тех же. И даже от собственных дурацких вопросов. Просто от ощущения того, что мы делаем что-то все вместе.
Поэтому сейчас, глядя чемпионат мира по хоккею, мы все радостно кричим «Гоооол!», когда наши забивают. Поэтому я, по возможности, стоически переношу дурацкие вопросы сына и мужа, типа: а в какой форме играют русские? Или: а для чего нужен розыгрыш вбрасывания? Или: ну и сколько судья добавит времени по окончании тайма? Поэтому мы будем ждать полуфинал, чтобы опять всем вместе поболеть за наших.
Когда мне было лет 11, я принесла домой котенка. Он имел совершенно тривиальный серенький окрас, под корень остриженные усы и вполне счастливый вид, но в моем сердце что-то ёкнуло и заставило притащить его в квартиру и накормить. Сразу после обеда выгонять животное было жалко, но и школу для меня никто не отменял, поэтому пришлось запереть котенка в ванной, предварительно окрестив его Васькой. Такое классическое котячье имя, да и мальчик в классе со мной учился, тоже Вася… Короче, дружили мы с этим мальчиком.
С тех пор кот стал жить с нами. Мама восприняла нового члена семьи стоически. Папа, как заядлый аквариумист и человек, выросший в деревне, а потому генетически любящий животных, тем более. Правда при более детальном рассмотрении кот оказался кошкой, но имя не сменил, лишь официально переименовался в Вассу, а на деле так Васькой и остался.
Васька драла нам мебель и обои; мурлыкала, когда ей чесали за ухом; спала в кровати родителей; пИсала по настроению то в раковину, то в угол в коридоре; и наблюдала за нами, уютно развалившись на диване. Была она совершенно домашней кошкой, независимой, гордой, но очень любимой, ни разу не убежала на улицу и ни разу не принесла потомства. Я сочиняла про нее немыслимые истории, будто она дочь Папы Римского, главарь мафии и смеется, неприлично задирая ноги.
Потом я вышла замуж, и мы первое время жили с моими родителями. Муж тихо, но люто Ваську ненавидел. Приходилось выгонять ее с нашей кровати и закрывать дверь в комнату, чтоб ночью даже духа ее рядом не было. Васька отвечала ему взаимностью: ссала на мужнины вещи и норовила цапнуть его за ногу. Потом мы с родителями разъехались, и я знала о Васькиной жизни из телефонных разговоров с мамой.
А потом Васька умерла. Ей было 14 лет, и она не пережила переезд родителей на другую квартиру.
Моей дочке 10 месяцев. Она любит подловить момент, когда на диван стелешь чистую простыню, залезть под нее и повозиться, сбивая все в одну кучу. Ну прям как Васька.
Она любит тихонько приоткрыть дверь ванной, когда ты там моешься, прокрасться внутрь и украдкой подглядывать за занавеску. Ну прям как Васька.
Она любит стащить только что поглаженное, еще горячее и вкусно пахнущее белье со стула и раскидать его по полу. Ну прям как Васька.
Она любит, когда никто не видит, открыть дверь помойки и попытаться утащить какой-нибудь мусор. Правда, моя прыть опережает ее, поэтому довести свое дело до конца она пока так и не сумела. Ну прям как Васька.
Но когда дочка напИсала в ботинки мужа… Я в приступе суеверия плюхнулась на табуретку, прижала руку к сердцу и, глядя на чертыхающегося мужа и смеющуюся у него на руках дочь, прошептала: «Васьк, ты что ли?»
В детстве я мечтала стать учителем. Нет, в этой профессии меня не привлекала ни возможность обогащать детей новыми знаниями, то есть нести в массы «вечное», ни необходимость глубокого изучения какой-либо науки, ибо я не испытывала особой любви к чему-то конкретному, ни обычная романтика обычных профессий, популярных среди детей, рожденных еще в Советском Союзе. В профессии учителя меня больше всего привлекал журнал. Обычный классный журнал, обтянутый коричневой обложкой, хранящийся в учительской в специальной ячейке. Его бледно-салатовые, вкусно пахнущие бумагой и чернилами странички были жирно разлинованы и аккуратно заполнены: фамилии учителей, учеников, номера четвертей. В малюсеньких клеточках ютились оценки, буковки «н» и устрашающие точки, гарантировавшие, что завтра тебя обязательно спросят. Я мечтала владеть этим журналом, деловито открывать его на странице со своим предметом, записывать название темы урока, ставить оценки, буковки «н» и точки.
Дома я, конечно, играла в учительницу. Для этого мне были совершенно необходимы доска и мел. Доска у меня была, но маленькая, неказистая, всего с альбомный лист. Особо не развернешься! Я выходила из положения тем, что писала мелом на оконных стеклах, ведь их размер был почти таким же как и размер настоящей школьной доски. Окна я использовала в основном для уроков математики и русского языка. Под изложение истории у меня были отведены двери ванны и туалета, обклеенные пленкой цвета какао. На ней мои меловые записи были видны даже лучше чем на стеклах. В ту пору я активно увлекалась чтением Мориса Дрюона, его серии «Проклятые короли», поэтому «уроки истории» были обычно посвящены причинам и ходу Столетней войны, а двери уборных украшены генеалогическими древами французских королевских династий Капетингов и Валуа. Если с доской проблема была решаема весьма просто, хотя и не без ущерба для внешнего вида квартиры, то с мелом, которого у меня не было в принципе, дело обстояло хуже. Приходилось его тырить в школе. На переменах, в разных классах, медленно прогуливаясь вдоль доски и посматривая скучающе в окно, я эдак невзначай брала по небольшому кусочку и клала в карман фартука, благо он был накладным и достаточно глубоким. Набеги я совершала не часто, но регулярно. Таким образом, дома у меня скопилась достаточно большая коллекция разнокалиберных белых школьных мелков, коими я и пользовалась на своих импровизированных домашних уроках, преподаваемых невидимым ученикам.
С пятого класса я стала старостой. Сначала мне было доверено переносить журнал из одного кабинета в другой, и в коридоре я могла украдкой полистать заветную книжицу. Потом я ежемесячно переписывала оценки из журнала в специальные листочки, вклеенные в дневники учеников, чтобы родители могли проследить за успеваемостью дорогого чада и своевременно внести воспитательные коррективы, если они требовались. А потом я и вовсе стала заполнять заветные клеточки оценками, буковками «н» и точками. Правда, под диктовку классного руководителя, но романтика была уничтожена, мечта билась синицей в руках, а от того перестала быть мечтой.
С тех самых пор я перехотела быть учителем.
Тепло. И тихо. Тихо и слышно щебетание. Лес растаял не до конца, хрустит и чавкает еще талый снег, но уже есть островки, где видна земля. Она черная, мягкая и податливая. Ноги чуть проваливаются в грязь, но это приятно, пятками будто ощущаешь тепло, от нее исходящее, хоть и понимаешь, что земля пока холодная, непрогретая.
А на душе гнусно. Гнусно и устало. Давно я так не расстраивалась просто из-за абстрактных людей, из-за их слов и мыслей, направленных даже не в мой адрес.
Смотрела в «Закрытом показе» фильм «Юрьев день». После передачи, да и во время, мы в семейном кругу разговаривали, обсуждали, спорили. К чему-то пришли, согласились друг с другом в одном, в другом не согласились. Захотелось узнать мнение других людей, спасибо интернету: я за ноутбуком сижу одна, а услышать могу многих. При просмотре передачи я была согласна с одной стороной оппонентов, соответственно, не соглашалась с другой стороной. И было мне всё вроде очевидно, хотя уже тогда я начала предчувствовать что-то для меня непонятное. Читала я отзывы об этой передаче, читала… И чем дальше, тем непонятнее мне становилось. Откуда взялась агрессия, активное неприятие? Могу согласиться, что фильм может быть неоднозначен, спорен, обсуждаем. Но от разговоров именно об этом фильме веет злостью, необъективностью оценок, личными обидами, причем как со стороны его сторонников, так и со стороны хулителей. Переход на личности, пафосные высказывания ни о чем – не фильм, а заряд негативной энергии какой-то, он будто саккумулировал всё отрицательное, что было в человеке, и дал повод выплеснуться. И тут напала на меня та самая жуткая усталость. Дошел до меня, видимо, через экран болезненный настрой народа.
Да еще в процессе поиска утомивших меня других мнений наткнулась я на гнусь. Это, конечно, не есть удивительно: знаю, где копаюсь. Но когда на гнусь провоцируют якобы невинно якобы приличные люди, а другие якобы приличные люди на эту гнусь ведутся и якобы очень интеллигентно дискутируют… В общем, тут стало мне жутко гнусно, хотя ни к обсуждаемым людям, ни к обсуждающим я никакого отношения не имею.
И захотелось, по примеру героини «Юрьева дня» Любы-Люси, пойти мыть полы в провинциальную больницу для зеков, больных туберкулезом. Там всё по-честному, там никто не прикрывается великоумными рассуждениями, там понятно, что черное – это черное, а белое – это белое.
Продуктивно проведенные выходные – заряд бодрости на всю неделю!
В прошедшее воскресенье мы с дочкой активно окультуривались. Точнее, я впитывала, а она по большей части спала, уютно прижавшись ко мне лягушонком.
Место действия – музей архитектуры имени Щусева. Главные действующие лица – мозаики. Трижды происходила смена декораций: флигель-руина, аптекарский приказ, главное здание музея. Менялись и костюмы главных героев в зависимости от обстановки.
На второй этаж любимого мною флигеля ведет истертая запущенная лестница с резными деревянными перилами, стены – кирпичная кладка. Да и этажа, строго говоря, нет: тот же кирпич вместо пола и балки крыши вместо потолка. Не создать что-то романтичное и берущее за душу здесь просто невозможно. Гардины цвета топленого молока, разделяющие пространство, музыка, идущая откуда-то сверху и мозаики, выполненные по рисункам Тонино Гуэрры. Теплые тона, жизнеутверждающие сюжеты, уют окружающего мира. Таковы мои настроения – настроения дилетанта.
Аптекарский приказ – низкий и просторный. Вмещает много. Много точек зрения, много стилей, много художников, много мозаик. Мозаика напоминает наивное искусство, где важны простота форм и ясность смысла, не обремененные цивилизационными условностями видения мира. Поэтому наиболее удачными мотивами для мозаики являются самые простые вещи – природа, в любых ее проявлениях, и сюжеты на тему сотворение мира. Таковы мои ощущения – ощущения дилетанта.
Главное здание музея – это классика. Это анфиладные залы. Это интеллигентные старушки-смотрительницы, восхищавшиеся столь юной посетительницей, которая уже проснулась и с интересом глазела по сторонам. И, наконец, это копии мозаик Равенны, древнего итальянского города, который считается мозаичной столицей мира. В данном случае я, как дилетант, промолчу.
Летом в деревне по хорошей погоде мы всегда ели на улице. Кухонька стояла отдельным домом у самой дороги, отгороженная от посторонних глаз только невысоким, в мой детский рост, заборчиком, представлявшим собой редкие, но тщательно выпиленные дедом колышки, крашеные голубой, правда к тому времени уже облупившейся, краской. Стол располагался по левую руку от входной двери, вдоль стены и аккурат между самой кухней и забором так, что каждый проходящий по единственной улице деревни мог увидеть, что мы едим, остановиться и перекинуться парой слов с дедом или отцом, и даже напроситься на рюмочку, чего, впрочем, почти никогда не происходило. Наскоро сколоченный из каких-то серых, будто линялых досок, пропитанный ливнями и иссушенный солнцем стол жил на улице. За ним ели, пили, резали душистые яблоки на варенье и компот, играли в карты и стирали в огромных металлических корытах белье. Только зимой стол оттаскивали на двор, где он пережидал холода и малолюдье, чтобы к теплу вновь стать на свое законное место.
Подготовка к обеду составляла целый ритуал. Для начала детей посылали на огород нарвать зелени, собрать огурцы, помидоры, редис. Это было скучно. Надо было отрываться от веселой жаркой кухонной суеты, где порой командовали сразу несколько хозяек – жены моих дядьев, старшие двоюродные сестры, но где никогда не возникало разногласий, по крайней мере, видимых моему детскому взору, и топать с красным поломанным пластмассовым тазом в самый дальний конец участка мимо вонючего двора для скотины и покосившегося туалета. Зеленый лук выдергивался с луковицей, так что приходилось заталкивать ее обратно в сухую рассыпчатую землю как можно незаметнее, от чего руки становились пыльными и неприятными. Укроп никак не хотел набираться в достаточно большой пучок, которого хватило бы на всю голодную ораву, мелкие мягкие травинки выпадали из рук, а большими ветками рвать было не позволено. Огурцы кололи пальцы, редис требовалось ополоснуть в бочке с дождевой водой, прежде чем положить к огурцам. Только помидоры не доставляли особых хлопот. Тащить обратно тяжеленный таз было даже приятно осознанием нужности и причастности к общему делу. Далее детям было разрешено носить тарелки и ложки из кухни на улицу, сложить нарезанный огромными ломтями хлеб в плетеное блюдо или сгрызть пару редисок. Но предпочтительнее всего нам было быть на улице, чтобы не крутиться под ногами и отгонять от стола кур, которые так и норовили взлететь на него и нагадить между тарелками. Постепенно появлялись миски с дымящимся, щедро усыпанным петрушкой супом, с чисто вымытыми редиской и укропом, которые пахнут ранним-ранним летом, нарезанными четвертушками огурцами и помидорами. Тогдашняя бабушка моего дедушки была украинских кровей, поэтому следом выносили блюда горячих вареников с картошкой, с луком и яйцами, с вишней. Размером с ладонь, приправленные густой сметаной вареники съедались мгновенно, не успевая даже остыть. За столом сидели люди четырех поколений, молча жевали, отдыхая после работы в поле, озабочено разговаривали о хозяйстве, дурачились, брызгая друг в друга сочной начинкой вареников и воруя из чужих тарелок самые крупные вишни.
После еды мы пытались незаметно улизнуть из поля зрения взрослых, чтобы не таскать тарелки обратно в кухню, не относить объедки в собачью конуру, не стоять уныло с полотенцем в руках, вытирая гору уже вымытой посуды…

К чему это я? Лето хочу. И вареников.
С настойчивостью идиота я каждые два года покупаю новые романы Дмитрия Липскерова, ибо именно с такой периодичностью он их выпускает. Поэтому заскочив пару недель назад в любимый магазин и увидев на полке с новинками неформатную беленькую книжку с красной птичкой, кровожадным названием и фамилией Липскерова на обложке, я встала как вкопанная. А потом задумалась. Нет, я не ошиблась. Последний его роман «Демоны в раю» вышел прошлой весной. Я лежала тогда в роддоме и крылатые глаза с обложки нагоняли на меня страшную тоску, усиливая и без того тревожное настроение, навеянное предстоящим испытанием. Тогда мне так и не удалось пересилить себя и заняться чем-то более интеллектуальным, чем разгадывание всяких кроссвордов из толстенного журнала. Да и соседка по палате была весьма говорлива… В общем, родила я в июне 2008 (это точно!), то есть последний роман вышел в начале лета прошлого года. А сейчас весна 2009 года. Не прошло положенных двух лет! Книгу я купила, но подумала, что не к добру всё это. И опять-таки не ошиблась!
Строго говоря, Липскеров перестал меня будоражить как писатель, начиная с романа «Осени не будет никогда». А «Мясо снегиря» и не роман вовсе, а сборник рассказов. В рассказах всё то же: рыжие женщины, страсть, причиняющая боль, секс, описанный нарочито грубоватым языком, и тоска мужчины, у которого женщина крадет талант, подсовывая взамен себя. Эх, было это всё, во всех предыдущих романах всё это уже было! Эти мысли хороши и красивы, но они уложились в моей голове, и ворочать их заново не имеет никакого смысла. Кроме того, рассказов в гептамероне Липскерова много. Больших и маленьких, удачных и не очень. Не удивительно, что с публикации прошлого романа не прошло и года: такое ощущение, что писатель насобирал по сусекам то, что там лежало, но не было использовано ранее. Удачное коммерческое решение – сделать из этого продукт. Но, по-моему, пазл не сложился: детали принесли и свалили в кучу, не позаботившись о том, что их вообще-то положено складывать, чтобы получилась картинка. Так и рассказы бессистемно собраны в семь одинаковых, не отличающихся друг от друга ни погодой, ни настроением, дней.
А в общем от книги у меня осталось какое-то странное послевкусие, будто я неделю провела в спальне у Липскерова и наблюдала за сокровенным. В понедельник это было интересно, к среде стало надоедать, к пятнице у меня появилось чувство стыда, а в воскресенье я с облегчением удалилась.